Кэрри Фишер о Майкле Джексоне и Эване Чандлере

Актриса Кэрри Фишер, известная по роли Принцесы Лейи из «Звёздных войн», выпустила в 2011 году книгу «Шокаголик». Кэрри Фишер была знакома с Майклом Джексоном. Также она была знакома с Эваном Чандлером, отцом первого обвинителя Майкла. Эван Чандлер был её дантистом.
В этом посте — мой перевод отрывка из книги, в котором Кэрри Фишер говорит о Майкле и об Эване Чандлере.

Я знала Майкла Джексона не так уж хорошо — по крайней мере, это не то, что лично я назвала бы «знаю». Но в том общественном климате, который наступил после его смерти, некоторым было достаточно знать его не так уж хорошо, чтобы казаться знающими его очень близко. И глядя под таким, несколько кривым углом зрения, меня можно было бы считать одной из его ближайших подруг.
У нас с Майклом было всего двое общих знакомых. Он долгие годы дружил с моей бывшей мачехой, Элизабет Тейлор. А еще у нас был общий дерматолог — доктор Арнольд Кляйн, самая первая скважина, из которой забил фонтан коллагена и ботокса.
Арнольда Кляйна я как раз-таки знаю хорошо, а Арни, наш «дерматолог для звёзд», накрепко прирос своим пухлым бедром к поджарому бедру Майкла. Каждый из них, понимаете ли, обладал тем, что другому нужно было позарез. Арни хотел дружить не просто с труднодоступной знаменитостью, но с самой крупной звездой на планете, и чтобы он и его друзья могли проводить с этой звездой время («Бен, это мой друг Майкл! Майкл, а это мой друг Бен… я тебе про него рассказывал!»). Майкл же хотел иметь доступ к медицине двадцать четыре часа в сутки, быстрый и легкий доступ, мало для кого возможный. Короче, взаимовыгодная дружба.
Я не говорю, что это было единственной причиной их дружбы. Совсем нет. Майкл доверял Арни. Доверял настолько, что выбрал одну из его медсестер вынашивать его детей. Да, знаю. Странный и необычный способ демонстрации доверия, но уж какой есть. Голливуд вообще необычное место. А когда в отношения включен фактор «селебрити», всё становится ещё менее предсказуемым.
Момент первой встречи с Майклом в моей памяти окутан туманом, точно так же, как — я это уже говорила? —довольно многое на сегодняшний день. Казалось бы, встреча со столь уникальной личностью, как Майкл, должна была уцелеть в моей памяти, однако в моей жизни уникальность не была чем-то особенным. Не то что бы я стала совсем невосприимчивой к ней, но определённо воспринимаю без трепета.
Конечно же, Майкл был необыкновенным. Взять хотя бы его отношение к собственной внешности, оно было… мягко сказать, нетипичным. То, как он постоянно обтёсывал своё совершенно прекрасное изначально лицо, пока не пришёл к тому странному результату, где сделал паузу — как будто посмотрел в зеркало и сказал: «Да. Вот это лицо мне комфортнее представлять миру, чем с то, с которым я родился»… ну, слово «дисморфия» даже близко не описывает это явление.
Майкл был, по самой меньшей мере, за пределами обыкновенного — за многие мили. Так далеко, что обыкновенное оттуда не разглядеть и в бинокль. Но когда человек стоит на таком удалении от обыкновенного, это делает его одиноким. И Майкл определенно был таковым. Не имеющим равных, ни на кого не похожим, не понятным.
Майкл был ощутимо «иным». Он обладал качествами, какими мало кто обладал. Некоторых из его качеств мало кто пожелал бы себе, зато другие качества многим показались бы подарком судьбы. Он умел двигаться — и двигать других — как никто кроме него. Его появление в любой комнате изменяло комнату. Что не только притягивало людей в эту комнату, но кого-то заставляло из этой комнаты выйти.
Однажды в выходной мы с Билли были приглашены в «Неверленд» — ранчо Майкла на севере Лос-Анджелеса. Пригласил нас не Майкл, а Арни. Майкл одолжил Арни свой дом на выходные, чтобы тот мог пригласить людей и отпраздновать свой день рождения. Приехали я вместе с Билли и одной из её 5-летних подружек, Арни со своим любовником плюс ассортимент толстых геев — приятелей Арни (мы их звали «медведи»). Арни, и сам человек крупный, любил окружать себя таким же медвежьим кланом.
Мы собрались на тщательно ухоженной территории Майкла, расселились в аккуратном кластере гостевых домиков, оснащённых брусочками неверлендского мыла, которым, я естественно восхитилась, утащила домой и вскоре потеряла. (Как часто я думаю про то мыло и как я хвасталась бы им, показывая друзьям! Может, даже соорудила бы маленький алтарь мыла Майкла Джексона, где оно тихо поблескивало бы в круге света специально установленной лампы).
Кто другой мог бы владеть целой диснейлендской железной дорогой с поездом при входе в своё скромное жилище, в дополнение к аттракционам и кинотеатру с собственной кондитерской и пиццерией? Вы можете хотя бы вообразить себе, что всем этим владеете? А насколько сооружение подобной империи увеличит дистанцию между вами и остальными? Многим ли хозяевам собственных зоопарков и собственных парков развлечений вы можете посочувствовать, если у них сломается карусель? «Вот неприятность, да? Кто тебе обычно её чинит? Я никак не могу найти мастера. А как твои гориллы? Ты водил их к тому грумеру, которого я советовал? Трудно сейчас найти хорошего грумера для горилл, верно? Ты нашел пилота для своего G5? Я попрошу своего ассистента позвонить тебе и дать номер отличного пилота, он работал на самолёте Геффена…».
И так далее, и тому подобное, за гранью обычной беседы. Конечно, вы не обязаны общаться лишь с теми, чьи налоги равны вашим. Можно общаться с людьми и гораздо меньшего достатка, только вы, знаете ли, можете обнаружить, что всё время как бы извиняетесь за эту разницу. Печально, правда? У вас так много денег, что ваш социальный круг сильно ограничен.
Социальный круг Майкла был ограничен сурово. По крайней мере, так я это видела. Он как бы стоял в стороне от всех и всего, наблюдая за тем, что произойдет, какие люди соберутся вокруг и как всё это будет. Исключением были его дети. Он создал себе трио компаньонов, разделивших с ним его уникальный мир вдали от населенных обычными людьми пространств.
И у Майкла, и у меня было детство, по большинству стандартов, решительно необычное. Много ли детей начинают карьеру артиста в таком юном возрасте? (Ему было шесть, мне относительно более вменяемые тринадцать). Много ли детей выступают перед настоящей публикой, начнем с этого? И много ли вообще людей любого возраста выступают перед настоящей аудиторией?
Майкл стал знаменитостью задолго до того, как начал смутно понимать, что такое быть взрослым. Он, вероятно, был «кем-то» для других задолго до того, как узнал, кто он такой для самого себя. Я хотя бы добралась до сложной стадии половозрелости вдали от жадных глаз публики. Но Майкл… Майкл был ребенком, выполнявшим работу взрослого. Работу, которая отделила его от всех ровесников — практически от всех людей вообще. Кто был ему равным? Кто испытал на себе тот же опыт, чтобы уметь понять его жизнь? Кому рядом с Майклом не пришлось бы притворяться, что его не будоражит его радиоактивная слава?
Знаете, как люди благоговеют перед знаменитостями? Это, конечно, случается только с теми, кто не является знаменитостью сам. Люди бывают настолько пришиблены впечатлением от встречи со знаменитостью, что им трудно прийти в себя, по крайней мере, на это им нужно время. Думаю, что, может быть, одна из причин, почему Майкл мог мне доверять — до той степени, до какой он мог доверять кому-либо — мой иммунитет к чарам знаменитостей. Чем больше с чем-то сталкиваешься, тем обычнее оно для тебя становится. Так происходит и с тем, что могло бы иначе (или изначально) быть посчитанным экстраординарным. Вроде как «слишком много хорошего». Чары выветриваются, лепестки розы опадают, на балу Золушки наступает полночь.
…Короче, по мне это видно. Я держусь невозмутимо, и, по крайней мере отчасти, это неподдельно. И это много значило для Майкла Джексона, потому что можно было постоянно видеть, как люди рядом с ним полностью преображались и превращались в полных идиотов. Майкл был так знаменит, что казался сверхчеловеком. Кем-то вроде Иисуса Майкла Джексона Христа.
Его всемирная слава искажала любую ситуацию, в какой бы ты с ним не оказался. Его «инакость» могла даже затмевать его талант, что говорит о многом, потому что, как всем известно, он был на редкость одаренным человеком.
Я почти уверена, что впервые встретила Майкла в кабинете Арнольда Кляйна примерно в то время, когда родилась Билли, то есть примерно восемнадцать лет назад. Мой друг Брюс Вагнер был одним из её крёстных отцов, а Арни был вторым крестным отцом. Билли звала Арни «крёстный отец — два».
Когда Билли было примерно шесть месяцев, Майкл увидел её фотографии в офисе Арни, позвонил мне и наговорил на автоответчик сообщение этим своим голосом, на собственном диалекте. Обнаружить на своём автоответчике сообщение от Майкла Джексона было потрясающе. Почти как получить сообщение от Санта-Клауса или другого сказочного персонажа. Майкл сказал, что хотел бы получить фотографии Билли. Да, это было странно. Но кроме этого, знаете, — учитывая, что никакие те судебные дела ещё не случились — довольно мило. Его как будто тянуло ко всему чистому и непорочному. И всё же люди превратили это во что-то порочное. Никто не мог поверить, что он мог быть настолько безгрешен, и что его мотивы были чисты. Но я верила.
Возвращаясь к теме особого медицинского доступа, которую я затрагивала раньше: в то время я посещала дантиста, доктора Эвана Чандлера, который был весьма странным персонажем. Он был тем, что можно назвать «дантист для звёзд». Для тех пациентов, кто делал ненужные зубные процедуры только ради морфина, этот человек мог организовать этот замечательный сервис. Он приглашал к пациентам своего анестезиолога, и тот вкалывал им наркотик. За дополнительные деньги анестестезиолог готов был прийти к вам домой и вколоть вам морфин для роскошного облегчения послеоперационной боли. Я протягивала этому парню свои руки, венами вперед, и говорила: «Отправь меня в небеса, только не навсегда!».
Помните дантиста, который судился с Майклом за домогательства к его сыну?
Да, это был мой дантист. Эван Чандлер, «дантист для звёзд». И этот самый доктор Чандлер — задолго до того, как он подал иск (хотя не факт, что задолго до того, как у него созрела эта идея) — нуждался в ком-то, кому он мог бы хвастаться дружбой его сына с Майклом Джексоном. (Майкл тогда еще не обзавёлся собственными детьми). И вот, мой «дантист» чесал и чесал языком о том, как сильно его сыну нравится Майкл Джексон, и, что важнее, как сильно Майклу Джексону нравится его сын. Самое тревожное из сказанного им, как я помню, было:
— Знаешь, мой сын очень красивый.
Теперь я спрошу вас: какой отец говорит о своём сыне подобным образом? Ну, может, кто-то и говорит, но а) я таких не знаю, и б) они, наверное, при этом не приподнимают многозначительно брови. За долгие годы я слышала многих отцов, как они говорили: «У меня замечательный сын» или «Мой сын симпатяга», но лишь один раз в жизни я слышала именно такой вариант хвастовства:
— Мой сын (в отличие от сыновей других людей) очень (странная улыбка, приподнятые брови, возможно даже гнусное подмигивание) красивый (пауза, чтобы до тебя дошло и тебя стошнило).
Это было отвратительно! Этот человек давал мне понять, что у него есть ценная вещь, которая, как он считал, Майклу Джексону нужна, и эта вещь была его сыном. Причём дело не в том, каким человеком был его сын, а в том, что он «очень красивый».
И вот, доктор Чандлер мне расписывает, как Майкл покупает его сыну компьютеры, возит в потрясающие места, спит с ним в одной кровати, дарит ему… Стоп!
— Погоди-ка, — говорю я, — позволь тебя перебить. Вернёмся на секундочку, окей?
— Конечно, — говорит Чандлер.
— Они спят в одной кровати?
Он поморгал.
— Ну, да… но моя бывшая жена всегда с ними, так что всё в порядке, и его отчим, и… и… и…
Рассказы доктора Чандлера становились дольше, чем мои процедуры. Наркотик выветривался прежде, чем он заканчивал говорить. К тому же в мире не хватит наркоты, чтобы придать этим историям увлекательность. Это были смутно тревожащие истории. Самые тревожные, я бы сказала. И почему-то я стала доверенным лицом этого фрика.
Я пересказала эту странную повесть своему другу, Гевину де Бекеру, он специализируется, помимо прочего, на причудах знаменитостей и имеет особый опыт по защите знаменитостей от сталкеров. Он написал четыре интересные книги о страхе, о безопасности и тому подобном. Я позвонила Гевину, поведала ему о дантисте, вывалившем на меня дикую историю о его сыне и Майкле Джексоне, и Гевин предложил: «Вот, что ты должна сказать тому парню: «Ты говоришь, твой сын спит в кровати с Майклом Джексоном. Давай я перескажу это другими словами и ты скажи мне, кажется ли тебе это нормальным. Твой тринадцатилетний сын спит в одной кровати афроамериканцем-миллионером, которому тридцать с хвостиком. Это для тебя нормально? Или это непременно должен быть Майкл Джексон, чтобы столь невероятно странная ситуация имела смысл?». Я пересказала всё это Чандлеру, и как смутно припоминаю, после этого мы почти не общались.
Прошло несколько месяцев, и однажды вечером доктор Чандлер снова приходит ко мне домой, и говорит, что он и его жена собираются подавать на Майкла иск в суд.
— Почему? — спросила я.
— Потому, — серьёзно отвечает он, — что Майкл спит с моим сыном в одной кровати.
Но позвольте, я точно знаю, что когда это началось, добрый доктор не видел в этом никакой проблемы! Он позволял, чтобы это происходило, а теперь он внезапно шокирован — шокирован! — прямо-таки охвачен моральным негодованием! «Представляешь? Я думаю, Майкл мог даже положить свою руку на интимные места моего сына». Ну, а чем он думал раньше? Для чего он поощрял эти совместные ночёвки в одной кровати с Майклом Джексоном?
Он поощрял это потому, что понимал, что однажды сможет сказать: «О, боже! Я внезапно понял, что отношения моего сына и Майкла странные. Я в ужасе. Моему сыну может быть причинен вредI И единственное, что может исцелить этот вред, это много миллионов долларов! Тогда он будет в порядке! И мы не станем ничего покупать для себя на эти деньги! Всё пойдёт на то, чтобы наш сын был в порядке!!!» Примерно тогда я поняла, что мне нужен новый дантист. Никакой наркотик не избавит от гадливого чувства.
Я никогда не верила, что в отношении Майкла к детям было что-либо сексуальное. Никогда. Конечно, нельзя сказать, чтобы эти ночевки в одной кровати были делом нормальным, но только потому, что нечто далеко от общепринятого, не значит, что оно непременно должно быть порочным. Это не единственный возможный вариант того, что может произойти между ребенком и взрослым, когда они проводят время вместе. Даже если этот взрослый сделал кучу пластических операций и, кажется, тату-макияж на лице. Да, у него есть аттракционы, зоопарк, кинотеатр, попкорн, конфеты и слон. Но если вы складываете всё это вместе и у вас получается злодей, потирающий руки и плетущий гигантскую паутину, дабы заманивать в неё детишек, то у вас плохо с математикой.
Я вообще не считала, что секс был составляющей личности Майкла. Невероятный талант — да. Похожесть на ребёнка — конечно. Патологическая доброта — абсолютно. Но каким дураком надо быть, чтобы домогаться тех самых детей, с которыми ты бесконечно проводишь время на людях? А Майкл дураком не был. Он был слегка наивен и определенно богаче всех в целом мире, и эта абсолютно смертельная комбинация заставляла людей отчаянно пытаться выдавить банкноты из его гигантского кошелька.
Но погодите-ка! Поразмыслите вот над чем. Допустим, ваш «очень красивый сын» начал общаться со странно выглядящим и очень знаменитым мульти-мультимиллионером, который может дать вам двадцать два миллиона долларов, если вы пригрозите рассказать всему миру, что он трогал вашего малолетнего сына за интимные места. Ну, я не знаю, как вы поступите? А вот когда моему дантисту представился выбор между порядочностью и двадцатью двумя миллионами долларов, вы ни за что не угадаете, что он выбрал! Вот именно — протянул руки за деньгами! Он же просто человек, верно? Кто его осудит? Кто осудит доктора Чандлера за то, что он сделал — кто, кроме вас, меня и всех тех, кто не захотел бы разрушать жизнь своего ребёнка? (Я подожду, пока вы подумаете).
Едем дальше…
Я всегда чувствовала, что Майкл тянется к детям потому, что их отношение к нему не зависит от его статуса знаменитости. Очевидно, что знаменитость — это человек, отделённый от массы. Он живет не только частной жизнью, как все люди, но еще и публичной.
«Каковы они в настоящей жизни?».
Что это за вопрос?
«Он такой вежливый, — говорят люди после встречи со знаменитостью — очень земной».
А должен быть неземной? Откуда он спустился на Землю? И как долог был путь? Как скоро улетает обратно? И почему? Может, возьмёт меня с собой?
Знаменитость Майкла превращала многих людей в алчных, жадных охотников, которые только и хотели, что получить он него что-нибудь свыше того, что нормальный человек может или готов кому-то дать. Они были рядом с ним, чтобы потом об этом рассказывать. Это то, что я называю «свечение». Люди хотят потереться о него, чтобы свечение к ним прилипло, и их собственная ценность возросла. Но я хочу предложить своё мнение о причине, почему Майкл предпочитал общество детей тому обществу, что обычно называется взрослым.
Дети ещё не понимают в полной мере причудливого феномена славы, поэтому им можно доверять и с ними легче общаться, чем с большинством взрослых, которые, как я уже говорила, склонны вести себя совершенно безумно, оказавшись рядом человеком так дико знаменитым как Майкл. А дети так ведут себя редко, потому что они пока не очень хорошо понимают, что такое слава. Для них знаменитость — мультяшный персонаж, Маппеты или Барни. Для детей это слишком абстрактная концепция.
Очевидно, дети более склонны чувствовать себя важными, если с ними обращаются хорошо. Но едва ли им интересно поклонение миллионов незнакомцев. Игрушки для них важнее оваций.
Рядом со знаменитостью не ведут себя странно только… другие знаменитости! В таких случаях влияние славы нейтрализуется, и можно общаться обычным человеческим образом. Это частично объясняет, почему Майкл получал удовольствие от общения, например, с Элизабет Тейлор, или даже со мной! (Да, к этому в конце концов всё и сводится — я, я, я, я, я!).
Возвращаясь к теме. Спустя несколько лет после тех мерзких ложных обвинений, наступил очередной день рождения Арни Кляйна, и он пригласил нас на ранчо Майкла «Неверленд» отметить это событие в компании его медвежьего клана. Мы не знали, встретим ли там Майкла, и вообще, будет ли он там. Мы приехали как гости Арни. Но позже той ночью нас позвали в главный дом. Или, может быть, даже «призвали».
Мы вошли в тёмную, огромную как пещера комнату с тёмными диванами, опущенными шторами, грандиозной аккустической системой — для дискотеки не хватало только зеркального шара. И в центре комнаты стоял Майкл, в белой пижаме с рисунком из каких-то животных. Он сказал, что не спал, а всю ночь танцевал. Танцы были одним из немногого, что приносило ему радость. Он приходил в эту гигантскую тёмную комнату на своем ранчо, включал музыку и танцевал там один, ночь напролёт. Я думаю, для Майкла это была отдушина.
И это была одна из многих его особенностей, которой люди в нём не понимали. Когда он был внутри своей музыки, всё для него имело смысл. Музыка любила его. Музыка ничего от него не хотела. Она окутывала его звуками и уносила туда, где он мог быть в безопасности. Музыка, возможно, была его самым преданным другом, единственным, которому он мог полностью доверять. Претенциозно? Возможно. Но это не делает утверждение менее верным.
Другой вечер, в следующем году. Я была в доме Элизабет Тейлор, откуда мы собирались ехать в Беверли-Хиллз, на благотворительный вечер по борьбе со СПИДом. Наша маленькая группа состояла из Элизабет, Майкла, Ширли Маклейн и меня.
Частью отношений Майкла с Элизабет была покупка ей драгоценностей — можно даже сказать, что это была очень большая часть их отношений. Элизабет любила получать в подарок драгоценности. Ну а кто не любит, верно? Помню, однажды я была в её гримерной, и у неё на пальце был бриллиант размером с дверную ручку, она часто его носила — знаменитый бриллиант, подаренный Бёртоном. «Что ты делала, чтобы такое получить?» — спросила я. Она мило улыбнулась и тихо проговорила: «Я была любима».
И вот, Ширли, Элизабет, Майкл и я едем в лимузине в отель «Беверли Хилтон». Мы подъехали ко входу, дверь автомобиля открылась, мы четверо вышли и оказались перед папарацци — мы с Ширли мгновенно стали невидимы. Мы стали неузнаваемы. Такую силу имела совмещённая знаменитость Майкла и Элизабет. Это было свечение во второй степени. Наверное, для них обоих было утешительно найти друг друга, с равной невообразимой знаменитостью. Редкие особи — под угрозой, под защитой, сверкающие — имели общий знаменатель. В конце концов, разве не этого мы все ищем — людей, с которыми нас связывает общее?
Именно поэтому, я думаю, Майкл столько времени проводил с Элизабет. У них было общим нечто поистине уникальное. Оба — звёзды с самых детских лет, что по сути выражается в том, что их отрывает от обычного общества очень рано и уносит прочь от всего понятного остальным. Не спорю, это проблема первого класса, но от этого проблема не становится для них меньше, верно?
Если бы такое случилось с вами, кто знает, может, вы тоже предпочитали бы общаться с детьми. С детьми, которые не понимают достаточно, чтобы сходить от вас с ума, и для которых люди — это только люди. Кто знает?
На том благотворительном вечере по борьбе со СПИДом, Ширли и я оказались зрителями спектакля Майкла и Элизабет. Всё, что можно делать в такой ситуации, это смотреть. И Ширли, и я — пишущие знаменитости, мы документируем, мы наблюдаем, в некотором роде чувствуя себя оторванным от ситуаций. Как военные репортеры на линии фронта знаменитостей.
Но кем бы мы не были, возможно, одна из причин, по которой Майклу было со мной комфортно, заключалась в том, что, в некотором смысле, мы могли понимать часть друг друга, как не мог никто другой. Принцесса Лея и Поп-Король. Может быть. Или, может, мы никогда не понимали друг друга вообще. Кто знает? И какая разница, в конце концов.
В Сочельник 2008 года — последний для Майкла — я пошла в его дом, всего в паре кварталах от моего, вниз по холму. Он дарил своим детям детство, которого у него самого не было. Детство вне звёздной славы, в окружении тех, кто воспринимал их как обычных людей. Жизнь самого Майкла была как у животного в зоопарке. Редкий, охраняемый вид животного, весь век за решёткой. Я умела зайти в его клетку и не сойти там с ума, но в мире не так много людей, знающих, как это делать, или знающих, что это необходимо делать, если ты с ним. А я знала.
Так вот, пришла я к Майклу после закрытия зоопарка. Мы фотографировались, ели печенье и наряжали ёлку. Потом Майкл попросил меня исполнить для его детей речь голограммной принцессы Лейи. Я не возражала. Я и забыла, каким горячим поклонником «Звездных войн» был Майкл.
В тот вечер мы не жили моментом, мы этот момент фотографировали. Арни Кляйн фотографировал меня и Майкла с детьми, я фотографировала Арни, его друзей и семью Майкла. Моя любимая фотография — на которой Майкл читает мою книгу «Wishful Drinking».
Я всегда буду с теплом вспоминать эту странную рождественскую компанию. Выглядело так, словно Майкл не знал, как находиться в ситуации, не снимая её на камеру. Он слишком привык к тому, что вся его жизнь документировалась. Но в тот вечер документирование было предназначено для друзей Арни, они хотели запечатлеть свою встречу с Майклом, чтобы унести с собой немножко отблеска его славы. Эта встреча их возвышала. Типа «О, я встречал Рождество с Майклом Джексоном, а вы чем занимались?». В общем, занимались мы обычной праздничной ерундой, и было весело. Фотографировались, вели себя по-детски (так, по крайней мере, мне казалось). В какой-то момент Майкл сказал: «Ладно, я разрешу вам сфотографировать моих детей, потому что знаю, что вы никому их не покажете, вы знаете, что я не хочу, чтобы кто-то видел моих детей».
Он хотел, чтобы его дети как можно реже попадали на снимки. По африканскому поверью, когда тебя фотографируют, ты теряешь кусочек души, и, если верить этому поверью, то Майкл истратил всю свою душу очень давно. И теперь старался уберечь души своих детей. Они очень милые, добрые дети. Это потому, что, неважно кем он был или не был, Майкл был прекрасным отцом. Его дети — добрые, очень воспитанные, спокойные и ничуть не избалованные. Это не может быть работой няни. Такое не подделаешь. Это должно исходить от родителя. А родителем был Майкл.

Фото с того самого Рождества: Кэрри Фишер с детьми Майкла Джексона.

Вскоре после этого Майкл прислал мне подарок — телефон. И так же как мыло, которое я украла в Неверленде, я его потеряла.
Майкл не мог делать ничего из того, что делают нормальные люди, потому что как только он приближался к вещам и предметам, они становились токсичными и, заражённые его свечением, притягивали внимание камер. Я думаю единственное время, когда он мог не чувствовать на себе фокус и не быть объектом внимания, это когда он всю ночь слушал музыку и танцевал, и когда был отцом.
Майкл был существом, которое нас развлекало, а потом озадачивало. Я не думаю, что он был наркоманом в обычном смысле. Я думаю, что он просто хотел иногда вырубаться. Он мог это делать, танцуя всю ночь наедине с музыкой. Или под анестезией, которая по моему обширному опыту не является наркотиком. Она не дает никакого кайфа, только забытьё, которое Майклу должно было казаться безмерно привлекательным. Спать, чтобы не быть неверно понятым, использованным, не помнить, как полиция фотографировала твои гениталии.
Я уверена, что Майкл был фундаментально безутешен. Людей утешает дружба и семья. Его отец, по общему мнению, был жесток к нему, и хотя он, очевидно, любил свою мать, не думаю, что у него имелось такое место в мире, где он мог бы утешиться. Поэтому он создал свою маленькую общину со своими детьми.
Смерть Майкла явилась таким же последствием его знаменитости, как и всё остальное, что его мучало. Он умер потому, что он мог заставить людей — в данном случае докторов — давать ему то, чего давать не следовало. Никто, кроме бешено богатой знаменитости, не смог бы убедить доктора пойти против принципов и рискнуть потерять лицензию. Сочетание денег и славы обладает убийственной силой. И доктор Мюррей обменял свою репутацию на шекели и возможность сказать: «Я врач Майкла Джексона».
Какой офтальмолог, парикмахер, татуировщик или эксперт по трезвости не захотел бы, чтобы его или её звание дополнялось словами: «для звёзд»! Большинство людей не могут перед этим устоять. А он теперь станет доктором, который убил Майкла Джексона, — на всю его оставшуюся, ничем не примечательную без этого, жизнь. «Убийца для звёзд».
И это всего лишь один грустный пример самой распространенной субкультуры в Голливуде — профессионалов, которые поставляют предметы первой необходимости для особых звёзд с их такими особыми потребностями. Эй, а что если я позволю тебе упоминать мое имя и иногда встречаться со мной, а ты взамен дашь мне рецепт на таблетки, в которых я не нуждаюсь, но очень сильно хочу? Моя реальность — моя сюрреальность — сильно действует мне на нервы. На этой неделе я был слишком публичным человеком, и теперь жажду приватного забытья. Не так много людей понимают, что значит быть общественным предметом поклонения, и сейчас я хочу перестать чувствовать себя самим собой, окей? Будь другом, вытащи меня из самого себя! Но потом…
Ой-ой! Кажется, я слишком надолго отключил свои нервы. Не подыщешь кого-нибудь, кто мог бы меня детоксировать? Тогда ты станешь парнем, который спас меня от себя! И повесишь своё фото со мной на стене у себя в кабинете. Конечно, я устрою твой благотворительный вечер! Даже приду на твою вечеринку!
Знаменитость Майкла даже мне придала немножко добавочной известности, потому что я находилась в относительной близости от места преступления жизни Майкла, которая так рано закончилась. Намного раньше, чем следовало.
Но, эй, по крайней мере на память о нём у нас осталась видеоигра «X-Box 360 Kinect Michael Jackson Experience»! И его музыка. Не так много по сравнению с тем, если бы у нас всё ещё был сам Майкл. Когда я отправлюсь на ту небесную Звезду Смерти, от меня вам останется хорошо образованная дочь, несколько книжек и фотография угрюмой девицы в металлическом бикини в объятиях гигантского слизня за спиной диктора, извещающего вас об уходе Принцессы Лейи после тяжелой и продолжительной битвы со своей головой.

Create a website or blog at WordPress.com Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

%d такие блоггеры, как: